Лина: Мис ци́фрис руме́ка ти и́лыгам да. Ко́змус при́шкандан. Пра́танан ха́лы ахма́х, нда ты́тка та ма́тя.

Олимпиада: Ну, те́тя-с Ли́на та лэ, го ти ксе́ру та. Го пе́раса та, ма пис ту ну-м ти пе́мнан. Э́матъис ту? Го о́ла-па пе́раса та. Та ча́ча-м та п́ерасин, та мкра, ма́на-м, та́та-м, а го, то́ра на ме рути́сс, го ти ксе́ру. Го мо́ну ксе́ру ты́гала Ко́ляс дъайн до́кин псоми́… пэ́ришкин. Си, ми? А тыс ту э́куфтын?

Лина: Мы цифры по-румейски не говорили... Люди пухли от голода. Ходили совсем потерянные, с такими вот выпученными глазами.

Олимпиада: Ну, то, что тетя Лина рассказывает, я сама не помню. Я прошла через это, но в памяти не отложилось. Понимаешь? Я ведь тоже все это прошла. И старшая сестра, чача, и дети, и мама моя, и отец... но если меня сейчас спросишь – не знаю. Помню только, как Коля ходил за хлебом... получал его. Ты, да? А кто его резал?

Лина: Ма́ма э́куфтин ду. А́лу кани́с-па ти э́куфтын.

Олимпиада: А о́су пе́ришкит псоми́? Вобщем, ты́ла птраэ́фтын ту дугку́ш, пшири́тъин го́лод, ста сара́нда эфта́ ту хро́ну пшири́тъин го́лод, ки те́тя Ли́на лэ шо пэ́ришкам псуми́, па́па пэ́ришкин пятьсо́т грамм, те́тя Ли́на пэ́ришкин три́ста.

Лина: Та мкра пэ́ришкан три́ста, а Ко́тя ксе́нус иждеве́нец и́тун.

Олимпиада: Ти дъуган ту тыкми́л?

Лина: Э́дъуган ту две́сти пятьдеся́т грамм, ки ма́ма пэ́ришкин две́сти пятьдеся́т грамм.

Лина: Мама резала. Больше никто к нему не прикасался.

Олимпиада: А сколько хлеба вы получали? Когда война кончилась, начался голод. В сорок седьмом году начался голод, и тетя Лина говорит, что получали хлеб: папа пятьсот грамм, тетя Лина триста.

Лина: Дети получали триста, а Котя был «чужой», иждивенец.

Олимпиада: Ему совсем не давали?

Лина: Давали двести пятьдесят грамм, и мама получала двести пятьдесят.

Олимпиада: Ки ма́ма мас пэ́ришкин двести пятьдесят грамм. Ну вобщем кана́… э́на булса́х то и́тун пре́пна, ми?

Лина: Э́на тутрама́йса э́куфтын…

Олимпиада: Ча́ча, то Ко́тя та парпанду́лыс та ти хра́шкит та, тыс та э́куфтын. Ну пот птраэ́фтын ту го́лод?

Олимпиада: И наша мама двести пятьдесят получала. В общем... одна доля на всех и была, да?

Лина: Один ломоть отрезала...

Олимпиада: Чача, Косте это не надо. А когда голод кончился?

Лина: В со́рок восьмо́м. Сра́зу и́тун ме́га урожа́й в со́рок восьмо́м. Ты́гала м э́на мсо цибе́рка глэ́фья пи́рам кана́ те́серис цибе́ркис карто́плис.

Олимпиада: Хта глэ́фья? Нечем было сажать ки аты́ э́валан ату́та та глэ́фья ки хта глэ́фья пи́ран те́сера цибе́ркис карто́плис кала́. Та гле́фья-па ти си́рнишкан та. Ан ти си́рнишкам та тъа та э́фагам, ми ча́ча? Во́бщем, то ти и́шин чара́ на ту пис, ты о́ра и́тун. Ко́змус при́шкандан!

Лина: В сорок восьмом. Сразу после этого был огромный урожай. Как из половины ведра картофельных глазков собрали четыре ведра картошки!

Олимпиада: Из картофельных глазков? Сажать было нечего, вот и сажали эти глазки, и из них получили четыре ведра хорошей картошки. Даже глазки не выбрасывали. Если бы выбросили – мы бы их съели, да, чача? Съели бы. В общем, это и словами не передать, что за время было. Люди пухли!

Лина: Ан ду стра́шный та ма́тя айца́ пра́танан! Э́на иса́н, го сте́ра помню она выжила, айца́ пра́танын: “Фер ми хоть ты́пус!”.

Олимпиада: Тун ко́зму и́лыгин, ми ча́ча?

Лина: Ме́на пис пит. Ма́ма и́лыгин: На ми нызит камия-па.

Лина: Ходили с такими страшными глазами... Одна женщина, помню, она выжила потом, вот так ходила и просила: «Дай мне хоть что-нибудь!».

Олимпиада: Людям это говорила, да, чача?

Лина: Мне, прямо в доме. Мама говорила: «Никому никогда не открывайте».

Олимпиада: Те́тя Ли́на лэ какие агр и́тун ко́змус ныстки́ ки и́ркандан пис та спи́тя ки и́риван ты́пут, “фер ми ты́пут”! Ки э́на хундро́ тайфа́ пэ́ришкам псоми́ эна булскаки́ц на целый день! Го ти ксе́ру, ты́ла ту ми́разит ту псуми́? Ми́я э́тругам псуми́? Мо́ну ту мисме́р?

Лина: Ту м’бурно́. Ма́ма ату́ту ту псуми́ ту мсо ту флиц э́куфтин то ки э́фтайн суп хту псуми́. На зи дя́дя Са́шас, тос а́лях кака́ мас э́камин выручить…

Олимпиада: Тетя Лина говорит, какими дикими стали люди от голода. Приходили к домам и умоляли: «Дай мне что-нибудь!». И на одну большую семью мы получали буханку хлеба на весь день. Я не знаю, как вы ее делили. Один раз в день ели? Только в обед?

Лина: Утром. Мама от этого хлеба отрезала тонкий кусок и варила из него суп. Дай бог здоровья дяде Саше, он нас тогда очень выручил...

Олимпиада: Го ксе́ру ту, Ко́ляс па́нда-па пе́ришкин э́на булса́х псоми́, ми?

Лина: Йох. Е́ма э́дъуйн мас, э́дъуйн мас фти́я…

Олимпиада: Ста. Дя́дя Са́шас Мадали́ц, янаша́ мас ты́ла э́знын, тос э́фтайн дълы́я зн’бо́йня…

Лина: Тъли́цис э́дъуйн мас, фти́я, ра́йдъа.

Олимпиада: Знаю, Коля всегда брал у него хлеб, да?

Лина: Нет. Кровь он нам давал, давал уши...

Олимпиада: Погоди. Дядя Саша Мадалиц, что жил рядом с нами, он работал на бойне...

Лина: Селезенку давал нам, уши, хвосты.

Олимпиада: Вобщем дя́дя мас, тос и́тун тъиго́ мас. Тос та со́я-т ти змо́нанын та ками́я-па, го даже ксе́ру ту, о́са хурну́ и́мны го ти ксе́ру, но тос а́рта ти э́фтайн ас н’бо́йня. Сте́ра тос э́фтайн дълы́я адъо́, сма ста тка́ня, кладовщик, го ты́ла на ту пу руме́ка ти ксе́ру, ки Ко́ляс пи́йнын ки ты тун э́дъуйн? Ти ксерс ту, ми ча́ча? Ну, кат э́дъуйн дун. Ну, го ксе́ру то, шо Ко́ля ати́-па пи́йнын. Тыс ту ксер, бе́лтим псуми́ э́дъуйн дун.

Олимпиада: Дядя наш этот был для нас богом... Он родню свою никогда не забывал. Не знаю, сколько мне лет было, но тогда он уже не работал на бойне. Потом он работал здесь, возле магазинов, кладовщиком – не знаю, как это по-румейски сказать – и Коля ходил туда, и что он ему давал? Не знаешь, да, чача? Что-то давал. Я знаю, что Коля и туда ходил. Кто знает, может, хлеб ему давал.