Лина: И́тан сма мас я́слис ах ту «Незамо́жник». Ки го а́лях и́рива на па́гу ста я́слис. Я говорила: ма́ма, пос ти паэ́нс си… ти пэ́рны ми ста я́слис? Ты и́лыгин: «Го ти ка́му дълы́я». «Ма́ма, прат ка́ми дълы́я!»

Олимпиада: Ан ти э́фтагин дълы́я инэ́ка сту колхо́з, ти пэ́ришкан та та мкра пис ту… и́лыган да я́слис. Ти и́хан руме́ку о́ныма та я́слис мас.

Лина: Возле нас были ясли от колхоза «Незаможник». И я очень хотела пойти в ясли. Я говорила: «Мама, почему ты не идешь... не отдаешь меня в ясли?». Она отвечала: «Я же не работаю». — «Мама, так иди работай!»

Олимпиада: Если женщина не работала в колхозе, детей не брали в... называли их «ясли». Не было у наших яслей румейского названия.

Лина: Та я́слис и́тан колхо́зны-па ки и́тан рабо́чи-па. И́тан ас ба́ба Василы́я та та я́слис. Ки го пи́гана все время ати́ э́пиза. Ки пос и́лыга т’ма́ма: «Ма́ма, прат ка́ми дълы́я, с ми пэр ати́».

Олимпиада: Ти фа́йзан си?

Лина: «Мис то́ра тъа фа́гум, прат а спит фай!». Го и́ркимни ки мангкра́йва. Сте́ра ты тъа э́писан на тьмитъу́н.

Лина: Ясли были и колхозные, и для рабочих. Эти ясли находились у бабы Василисы. И я все время ходила туда играть. И как я говорила маме: «Мама, иди работай, чтобы меня туда взяли».

Олимпиада: Тебя там не кормили?

Лина: Мне говорили: «Мы сейчас будем кушать, иди домой кушать!». Я приходила домой и плакала. А потом они ложились спать.

Олимпиада: Ба́ба Василы́я – это дом за нами. Ты и́шин ме́га спит, како́ ме́га. Ки сте́ра пис та ту́ту спит э́каман я́слис, ки сте́ра э́каман килси́я. Хту спит тын э́каман килси́я.

Ки мис, го ки тетя-с А́лла, нда и́мнас мкри, пи́ганам ати́. Инэ́кис и́ркандан нда пна́тя ки пе́су и́хан ко́лва. Ки мис и́ксирам пот тъа та мра́сны, пупа́с а́рта нда правил служба, та инэ́кис, ка́тъа э́на инэ́ка пэ́ришкин туко́-ц ту пнать ки ми́разин ан ду хляри́ц.

Ки ко́змус тра́ванан айца́ та ше́ря тын ки ты́на ми́разин, ва́лышкин ту хляри́ц пис ту шер ки а́тъарпус сразу э́труйн ту. Ки мис, баро́, э́знам мис ати́, аго́, тетя-с Алла, та мкра та э́знан недалеко ах та килси́я, о́ла та мкра-па суре́вкандан пи н’килси́я ки тра́ванан та шери́ча тын ки на ва́лны пе́су ко́лва. Ки мис э́тругам да сразу.

Кало́ ки ато́ н’килси́я и́тун янаша́ мас. Мис мо́ну пи́ганам а́рта нда тъа та ми́расан та ко́лва, мис ти сты́книмас на фкритъу́м, мис пи́ганам пе́су нда тъа ми́расан ту́та та ко́лва ки э́тругам ату́та та ко́лва. Мис, баро́, и́ксирам пот тъа… служба закончится.

Олимпиада: Баба Василиса – это дом за нами. У нее был большой дом, очень большой. И потом в этом доме сделали ясли, а потом сделали церковь. Из их дома сделали церковь.

И мы, я и твоя тетя Алла, когда были маленькими, ходили туда. Женщины приходили с тарелками, а в них было коливо. И мы знали, когда его будут раздавать: когда батюшка уже отслужил службу, каждая женщина брала свою тарелку и раздавала ложечкой.

Люди вот так протягивали свои руки, и та, что раздавала, клала ложечку в руку, и человек сразу это ел. И мы, конечно, жили мы там, я, твоя тетя Алла... дети, которые жили недалеко от церкви, все дети собирались в церкви и протягивали свои ручки, чтобы нам положили туда коливо. И мы съедали его сразу.

Хорошо, что эта церковь была рядом с нами. Мы приходили только тогда, когда уже должны были раздавать коливо, мы не стояли там, чтобы слушать службу. Мы заходили внутрь, когда раздавали это коливо, и ели его. Мы, ясное дело, знали, когда... служба закончится.

Лина: Тъа пилы́с килси́я.

Олимпиада: Конец службы и́лыган – пе́лсин килси́я. Ки миc ато́ты дъа́йнам о́ла-та мкра-па дъа́йнам пи н’килси́я ки тра́ванам та шери́ча мас на мас ва́лны ко́лва та инэ́кис. Ну та и́тун мо́ну, са́ватус и́тун ки н’тирити́ и мо́ну тирити́с и́тун? То и́тун мо́ну тун са́вату.

Ки ми́я н’тирити́ и́ртын э́на курци́ц, го пи́гана да́ма-ц пис э́на клас, ки пи́ра тын ки дъа́ваме с н’килси́я, ки ты-па ва́лышкин ту шер-ц, баро́, ты́гала мис, ты-па ты. А ма́на-ц и́тун дъаскали́ца, ки сте́ра и́ртын а спит тын ки и́пин ду т’ма́на, шо и́тун пи н’килси́я ки пра́танын ан ду шери́ц на тын дъо́кны. Ки мэ́на ху́лксан ми ки обрабатывали меня, пос тын пи́га го с н’килси́я.

Лина: «Тъа пилы́с килси́я».

Олимпиада: Так конец службы называли по-румейски. И мы тогда заходили, все дети заходили в церковь и протягивали свои ручки, чтобы женщины положили нам коливо. Ну это было только... в субботу это было и в воскресенье, или только в воскресенье? Это было только в субботу.

И в одно воскресенье пришла одна девочка, я ходила с ней в один класс. Я взяла ее, и мы пошли в церковь, и она тоже протянула свою руку – ну конечно, как мы, так и она. А ее мать была учительницей. И потом она пришла домой и сказала матери, что была в церкви и протягивала ручку, чтобы ей дали кутью. И меня вызвали и обрабатывали меня, как это я повела ее в церковь.

Лина: О́са хурну́ и́сны, Ли́па?

Олимпиада: Кана́ ухто́ пре́пна, ча́ча. Ну, ти ксе́ру, точно ти ксе́ру ту о́са хурну́ и́мны, ну ату́ту го запомнила.

Лина: Ли́па-м, ты тъа си э́каман?

Олимпиада: Тъа ми э́шисан.

Лина: Ме, тоса мкра и́хамэ…

Олимпиада: Ча́ча, го ти фуви́тъа, на ми фува́сэ. Го баро́, и́ксира, шо ти э́кама ты́пут противозаконный. Хоть и́фиран ми пис ту учительский. То и́тун а́лях парака́ту дълы́я – на па́гны ту мкро пис ту учительский ки дъаска́л сразу, ама джаду́йдъа, овча́ркис пас та мкра, ка́тъа ис тъа и́пин ты́пут.

Лина: Сколько лет тебе было, Липа?

Олимпиада: Лет восемь, наверное, чача. Ну, не знаю, точно не знаю, сколько лет мне было, но это я запомнила.

Лина: Липа моя, да что бы они тебе сделали?

Олимпиада: Поругали бы меня.

Лина: Да уж, нас столько детей было...

Олимпиада: Чача, я не испугалась, не бойся. Я, конечно, знала, что не сделала ничего противозаконного. Хоть и привели меня в учительскую. Это было очень страшное дело, когда ребенка приводили в учительскую, а учителя сразу, как ведьмы, как овчарки на детей кидались, каждый что-нибудь да скажет.